2. Первые сестры

Воспоминания схимонахини Игнатии (Пузик) - Летопись

Жизнь образовавшегося духовного общества текла своим чередом, хотя и были внешние перебои. С закрытием трапезного храма братство Петровского монастыря было вынуждено искать временного приюта в стенах Антиохийского подворья. Так прошло лето 1924 года. Осенью, после Успеньева дня, к великой радости всей братии явилась возможность возвратиться в Петровский монастырь, теперь уже в его Боголюбский храм. Длинный храм-корабль с рядом исторических гробниц по сторонам был с радостью освящен братией и надолго стал прибежищем их духовной паствы.

В переднем отделении храма значительная часть слева была отведена для постоянного левого хора, участвовавшего в богослужениях каждый день утром и вечером. Левый клирос был предназначен для батюшки; в правой стороне передней части храма на возвышении был помещен чудотворный образ Казанской Божией Матери. Старинное распятие с предстоящими заключало ряды гробниц, располагаясь в задней части храма. С честью была восстановлена икона престольного праздника Боголюбивой Божией Матери. Возобновилось истовое уставное служение, день ото дня утверждаясь и укрепляясь. Красоте петровских служб много способствовало пение постоянного левого клироса. К этому времени уже определилось его лицо: это был хор по преимуществу девиц, духовных детей петровских старцев, преимущественно батюшкиных. Регентша его, сестра Татьяна также была духовной дочерью батюшки.

Она пришла в Петровский, уже пройдя некоторый духовный путь у отца Г-о. Горячо любя пение, имея замечательный слух, она сразу выделилась среди других добровольцев хора; постепенно к ней и перешло руководство клиросом. Батюшка узнал в ее молодой и горячей душе большого духовного человека, и главным образом благодаря его указаниям Таня приняла на себя труд руководства клиросом.

Быстро она зрела для духовной жизни. Не задумываясь, по благословению батюшки она перешла из родного дома, где жила с единственной своей сестрой, на жительство к одной немолодой монахине. Далее, так как клирос требовал постоянных забот и неопустительного посещения утром и вечером, по тому же благословению батюшки она с решимостью оставила работу, предпочитая довольствоваться скромным церковным вознаграждением за свои регентские труды. Горячая и способная организовать вокруг себя людей, она неустанно подбирала голоса, разучивала сложные мелодии, проводила длинные спевки, где с громадным терпением и вместе с большим мастерством и любовью овладевали исполнением прекрасных церковных сочинений. Очень цельная по своей натуре, теперь она знала только одно: батюшку и клирос, клирос и батюшку — и это было едино. Сама очень решительно покончив со внешним служением, она и от своих клирошанок строго требовала истового исполнения святого послушания. Ее чудный слух, образование внутреннего человека под руководством батюшки делали ее пение и пение руководимых ею сестер почти неподражаемым. Тихое, неспешное, вполне духовное, проникнутое глубиной смиренных и покаянных чувств православной души, оно было неотъемлемой частью богослужения Петровского монастыря и истинным утешением богомольцев. В Москве так и говорили, что левые певчие больше душой поют, чем голосом, и что вся тайна воздействия этого пения на человеческие души заключается в том, что все они являются ученицами и учениками старцев.

Рядом с фигурой сестры Татьяны очень рано появилась другая душа, тоже певчая ее клироса. Ее звали Екатериной, Катей маленькой за ее небольшой рост. Она не была урожденной москвичкой, как Таня; родом с Кубани, она прошла уже большую трудовую жизнь и случайно попала в Москву. Будучи религиозной по своей природе, она и в Москве все искала себе храм по душе, где могла бы постоянно молиться. И вот однажды она встретила батюшку, идущего с Троицкой улицы, где он жил, по направлению к Петровскому монастырю. Тихий образ Батюшки, его неспешная походка, весь его пустынный облик остановили внимание Кати. «Пойду за ним, — подумала она, — и буду молиться там, где он молится». Она стала ходить в монастырь, вставала поближе к клиросу и подпевала. Голос ее привлек внимание сестры Татьяны, и она пригласила ее петь. Так она стала певчей, а потом и духовной дочерью батюшки. Ему она тоже предалась всем сердцем, сразу и полностью подчинила ему свою волю. Родных у нее в Москве не было, и, вступив на духовный путь, она не имела больше уже ничего на земле, кроме батюшки, клироса да еще… Тани, которую полюбила всей душой. Так как Таня была круглой сиротой, а Катя одинокой в Москве и тоже как бы сиротой, батюшка и соединил их жизнь с тем, чтобы одна была опорою для другой.

Это была первая двоица батюшкиных духовных чад, горячо, сразу, несравнимо ни с кем из других оставивших все, яже на земли. Надо думать, что для батюшки это было большой моральной поддержкой и как бы знамением того, что дело его, его руководство благословлено Богом. Эта двоица была его оплотом, началом того духовного стада, которое собиралось вокруг него.

«Человек человека не пользует, но Бог», — часто приводил батюшка слова одного изречения в житиях святых. И правда, то не было человеческим делом, что вокруг батюшки так быстро и так крепко свилось гнездо близких, преданных душ, для которых весь мир как бы заключался в руководстве батюшки и в том церковном послушании, которое каждый из них нес. Бог собрал это общество сестер, по преимуществу девушек еще совсем молодых лет; Бог указал им наставника, Бог согрел сердца их неотторжимой любовью к своему старцу, которая, кажется, была крепче жизни и смерти и росла изо дня в день. Господь сотворил это единение — сам собою человек никогда бы не был способен к этому делу, которое паче человека. Посему и батюшка устранялся от своей воли и, смиренно предавая все в волю Божию, видел в этом деле — собирании вокруг себя душ, ищущих Бога, — не свое, а Божие дело. Человек человека не пользует, но Бог.

Так было, конечно, по смирению батюшки, но великую область дает Господь и делателям Своим. И насколько это было делом Божьим, настолько велико было здесь и дело батюшкиной личности, всего его существа, чисто устремившегося послужить Богу. Поэтому помимо первой и основной двоицы сестер были и другие, которым в батюшкином вертограде было много дела и места.

Сестра Мария тоже была певчей. Девушка с горячей душой и отчасти неудержимым характером, дочь в прошлом очень обеспеченных родителей, она не искала прочности ни в чем земном. Она могла бы получить хорошее образование или заняться изучением какого-нибудь искусства, так как была чрезвычайно способной и рукодельной, но все это мало привлекало ее пылкую, неуравновешенную душу. Она работала на производстве и больше ничего не искала; любила до самозабвения церковь и как любила петь, так, кажется, еще больше любила заниматься украшением храма. Это было трудно: Владыка разрешал очень скромное убранство иконостаса и икон праздников, но Марии это было легко, так как она обладала прекрасным природным вкусом. Высокая, с длинной толстой косой, густыми черными бровями, большими серыми глазами и бледным тонким лицом, она останавливала внимание многих молящихся. Поспешные, несколько нервные, иногда очень быстрые движения также выделяли ее из круга остальных сестер. И такой горячий, неустойчивый, самобытный характер полностью успокоился под руководством батюшки, которого Мария очень быстро и глубоко полюбила.

Ее подругой по приходу к батюшке была Евгения — полная противоположность ей. Она, может быть, потому и стала ей подругой, что Мария всячески могла изощрять над ней свой властный нрав. Евгения же обладала таким безобидным сердцем, что как бы и не замечала повелительного тона своей подруги. У Евгении было незаконченное среднее образование, но она работала простой рабочей. Хрупкая, тоненькая, с изящным личиком японки, со смешными, в виде ниточек бровями, она скоро стала неотъемлемым членом левого клироса. Услужливая, покладистая, с хорошим, очень правильным голоском, она скоро по своему простому сердцу приблизилась и к батюшке, и батюшка расположился к ней.

Была, наконец, и еще на клиросе батюшкина духовная дочь Катя большая, которая кроме своего густого и красивого альта отдавала храму труды по шитью и починке священных облачений. Характер у Кати большой был прямой, иногда резкий, но зато и жертвенная любовь ее к сестрам, к батюшке и храму не имела границ. Бога она любила горячо и сильно — так же, какою была и сама, и как в минуты огорчений она стремилась с покаянием к батюшке, в такой же мере удовлетворяла свою душу слезной молитвой.

* * *

Храм-корабль во имя Боголюбской Божией Матери жил полной жизнью… Это были не только прекрасные, совершаемые по строгому уставу службы, не только день ото дня улучшающееся духовное пение, не только все более и более восстанавливающееся внешнее благолепие храма, это была главным образом крепнущая день ото дня внутренняя жизнь, и пастыри не только исповедывали своих пасомых, но происходила незримая внутренняя работа, перерождающая человеческие души, открывающая в них новые качества, дающая им новое направление всего жизненного русла. Это была в полном смысле жизнь духовного общества, где каждый человек был необходим и дорог, как член Христов (1 Кор 12:27). Это-то и создавало неповторимую красоту служб, это и наполняло храм-корабль таким неизъяснимым обилием благодати, что многие вновь пришедшие сюда не могли уже расстаться с этим небывалым счастьем их жизни — духовным путем, указанным каждому его духовными отцами.

И батюшка, отзываясь, кажется, ближе всех других на запросы петровских пришельцев и богомольцев, болезнуя о каждом члене своей обширной уже к этому времени паствы, считал, что пришло время положить и начало монашеству. Кто первый был достоин этого звания? Конечно, прежде всего те, кто оставил за собой все мирское. Воспитывая и руководя души своих юных сестер, батюшка выжидал весь 1925 год, а в 1926 уже решил приступить к исполнению своего заветного и теплого желания. Он постриг в рясофор прежде всего свою первую двоицу, оплот устрояемого особого жития — сестер Татьяну и Екатерину маленькую. Так батюшка соединил их друг с другом, что даже и постригом их объединил в один день. К этому времени они уже обе жили в одинокой комнатке у пожилой монахини Евфросинии, тоже духовной дочери и постриженицы батюшки. Счеты с родственниками были покончены у обеих, и обе они могли, как двое пернатых, воспарить в открывшуюся для них новую чудную жизнь. В рясофоре батюшка менял имена, так как хотел, чтоб эта новая жизнь была более реальна и ощутима в условиях монастыря без стен и одежды.

Можно было уподобить эти первые постриги батюшки тому состоянию душ пострижениц, когда они, подобно еленям из Псалтири, готовы были воскликнуть: «Имже образом желает елень на источники водные, сице желает душа моя к Тебе, Боже. Возжада душа моя к Богу, крепкому, живому, когда прииду и явлюся лицу Божию» (Пс 41:2). Да, это подлинно была жажда Бога; и именно Бога, крепкого, живого, показывал батюшка в своем руководстве детям своим. Такого живого Бога он от юности искал, такого Бога нашел в руководстве зосимовских старцев и такого Бога открывал теперь тем, кто способен был воспринять эту спасительную жажду.

Зная вместе с тем, что мир лукав, батюшка предупреждал сестер, что вместе с великим утешением в их новом звании их могут ждать разнообразные великие и малые искушения, и это тем неизбежней, чем больше будет духовное утешение. Сестры вскоре испытали на себе справедливость этих слов, но это же и утверждало их в радости, в решимости в строгом молчании и внутреннем чувстве хранить звание свое. Скорби только созидали и усовершали их, укрепляли их внутреннюю радость.

Апостольники батюшка любил глубокие, закрывающие лоб, клобуки мужские. Своих новопостриженных никому не передавал, но сам руководил ими, становясь после пострига более матерью, нежели отцом. Новые имена батюшка любил давать со смыслом, как бы отражая жизнь человека или определяя его грядущий путь. Он долго думал над именем сестры Татьяны, хотел вначале дать ей имя преподобной Иустины, память которой Святая Церковь совершает 2 октября, но потом изменил свое решение и остановился на имени преподобной Евпраксии-девы, от ранней юности возлюбившей Господа. Это и было в жизни Танюши, так как еще ребенком по ночам она любила вставать на долгую слезную молитву, и теперь она все оставила для шествия за Христом. Катя получила в рясофоре имя преподобной Ксении в знак того, что она, как эта Преподобная, обрела отца духовного, ходящего путем, в том городе, где она странничала. Постриг их совершился 21 июля, на память двух Преподобных, духовных братьев Симеона и Иоанна.

В рождественские дни того же 1926 года была пострижена и сестра Мария с именем Олимпиады, преподобной диакониссы, преданной духовной дочери святителя Иоанна Златоустого. Мария много плакала и сомневалась, по горячности своей натуры не признавая себя достойной нового звания. Батюшка с любовью и терпением толковал ей, что только этот путь ей указан Богом; другого она не найдет себе на земле.