14. Последние годы Петровского

Воспоминания схимонахини Игнатии (Пузик) - Летопись

Случаются такие периоды в жизни человека и целого общества, когда ничего нельзя о них рассказать или заметить. Дни идут за днями, будто все и тихо, а между прочим нарастает внутренняя перестройка, катастрофа.

Так шел и 1933 год. Велись только усиленные труды по подысканию жилья для батюшки, так как жизнь его на Троицкой стала страдальческой. И вот только к концу года, к празднику Покрова Божией Матери, появилась возможность переехать на новую квартиру. Своими комнатами для батюшки пожертвовали мать Афанасия и Вера В-ва; последняя взяла к себе и старенькую батюшкину мать монахиню Авраамию.

Одновременно же пришлось расстаться братии Петровского монастыря и с храмом преподобного Сергия, и батюшка потерял свой приют для старческого делания Владимирский придел. Владыка старался по возможности сделать безболезненным для братии переход в новый храм, подыскал этот храм поблизости в Путинках, расположил к братии причт храма, но случился точно какой-то надлом в самой глубине батюшкиной души, хотя внешне, смиряясь, он расстался и с Троицкой и с Владимирским приделом.

Да, это и было преддверием конца.

Новое место для приема народа на левом клиросе мало утешало батюшку; здесь было постоянное богослужение, теснота, не было уже прежнего укромного придельчика. Поставили большой крест около левых певчих, мимо которого проходили все идущие к батюшке на исповедь. Те, кто не знал батюшку, так и называли его: тот старец, что у креста исповедует. И действительно, настало подлинно крестное время в жизни батюшки. В Никоновском, куда он переехал вместе с матерью Афанасией и Верой В., батюшка не мог сразу принимать сестер; что-то не очень располагалось к этому здесь его сердце, хотя и был он теперь хозяином. И часто, бывало, завернет в Успенский и там по привычке занимается с сестрами. Потом понемногу обжился, притих, смирился. Новой уже дорогой и в новый храм возила его теперь лошадка, а позднее пришлось ему этот путь делать на машине.

…Пока я пишу, головка красного мака качается у меня под окном. С утра она вся была покрыта мелкими каплями дождя, а сейчас понемногу, мало-помалу обсохли эти капельки. Так и нами, родные мои сестры, были пролиты многие-многие слезы и в этом храме в Путинках, и в Никоновском домике, когда пришла развязка всему… А сейчас время осушило слезы, мы стали взрослее, строже, суше, но прежней радости, прежнего духовного счастья, прежней чудной жизни даже и сквозь слезы нам уже никогда не видать.

Да, раз в жизни человека бывает его восход и алая вешняя заря. Все то, что потом, или зной полдня, или отблески вечера. Прежней свежести и радости уже не пережить.

Батюшкино семейство по-прежнему окружало его любовью и заботой как в церкви, так и дома. В храме батюшка кончит, бывало, свой утомительный вечерний прием и, когда уже все разойдутся, сестры пропоют тропарь Боголюбивой; батюшку оденут, кто несет палочку его, кто шапочку. Иногда батюшка сядет тут же около клироса и поглядывает на свою «поросль», теперь уже больше все на свое второе поколение, судьба которого его больше других волновала. Старшие сестры уже были устроены, понемногу отче стал думать и о мантии для них.

Здесь, в Путниках, всеми поздними вечерами засиживались и провожали батюшку кроме близких сестер «серая Антонина» и Вера Г. А последняя всегда или извозчика нанимала, или, когда их уже не стало, добывала машину. В Никоновском батюшка жил в своей духовной семье, но все-таки без услуг матери Агафоны не мог обходиться, и она много времени проводила в этой квартире, тем более что и работа ее была совсем поблизости.

Развязка наступила как-то сразу без особых предчувствий, глухо подошла она поздней осенью 1934 года, к самому Покрову. Батюшке был запрещен прием народа в церкви, а он заявил, что, так как все дети духовные для него равны, он больше никого принимать на исповедь не будет. Описать невозможно, что переживали сестры, когда ходили на исповедь к постороннему им духовнику, позднее только их стал принимать старичок отец Петр, белый священник, преданный батюшке духовный сын.

Перед наступившей грозой Господь дал батюшке ослабу: он мог выехать летом за город на дачу к своему духовному сыну Александру В. Тогда у батюшки появилось как-то сразу два Александра — оба длинных, худых, немолодых человека, оба интеллигентных профессий. Александр В. детской любовью полюбил батюшку и с полным доверием предоставил ему дачу, на которой он жил с женой. Участок дачи был полон чудесных садовых цветов. Вот, бывало, и водит Александр В. батюшку за руку по аллейкам между благоухающими флоксами, левкоями, георгинами. Батюшка очень утешался. Ведь уж много лет ему не приходилось отдыхать, а здесь у него не было никаких забот и волнений о даче; правда, сестер он не мог сюда брать так свободно, как раньше. Многие из них проливали об этом горькие, неудержимые слезы.

Поздно вернулся батюшка с дачи в город, а здесь-то его и ждало грозное запрещение принимать народ. Батюшка совсем заключился в своем Никоновском, никуда не выезжая. Сестер, конечно, батюшка не оставлял, они изредка бывали у него, отводя свою наболевшую душу, даже теперь уже некоторых маленьких пришлось ему принимать в Никоновском или Успенском. Все это были грустные-грустные дни с проблесками духовного счастья, но это еще не был конец — ведь батюшка был с нами.

На границе наступающего 1935 года, немного поболев, скончалась батюшкина старица-мать, монахиня Авраамия, — в самую ночь Рождества Христова, когда батюшка дома совершал рождественскую службу. Как плакала мать Евпраксия над телом старушки, пока опрятывала ее по монашескому чину, сколько тяжелого предчувствия было в ее слезах! Батюшка не мог быть в церкви даже на отпевании своей матери, чтобы не привлекать к себе народа, который по нему тосковал. Отпевание совершил Владыка.

Некоторым проблеском в это время был постриг Андрюши. До того теплохладный юноша за последний, 1934 год пришел к мысли сделать решительный поворот в своей жизни, посвятив ее Богу. Вначале Андрею не разрешался постриг в мантию, а потом ему это позволили с тем, чтобы он нес служение иеродиакона в Путинковском храме. Андрюша горячо прилепился к батюшке и к старшим духовным сестрам, у которых искал поддержки во время своих длительных хлопот о перемене звания.

Батюшка с материнской любовью готовил Андрюшу к постригу, назидал, поддерживал, а Андрюша плакал, предчувствуя большие скорби. Мать Афанасия готовила ему духовное платье, все сестры стали ему родными и близкими. Батюшка умилялся на состояние нежной девственной души будущего инока. Андрюшу постригли в день ангела батюшки, 29 января 1935 года, нарекли ему имя Филарет — в память митрополита Филарета Московского. Дивное состояние души не покидало отца Филарета, жил он в то время на колокольне; по сердцу батюшке были его первые духовные шаги в монашестве, и ради его нежной души, хрупкого сложения, небольшого роста называл он его любовно Филаретик. Вскоре отец Филарет был рукоположен в иеродиакона, а 9 февраля не стало Филаретика, как и Владыки и многих других. Новые сумерки нависли над батюшкой. Терпеливо ждал он конца. «Перед Пасхой что-то должно случиться», не раз говаривал он, а внешне был спокоен, временами даже и радостен, опять всю душу, казалось, вкладывал в те вечера, когда принимал у себя кого-нибудь из сестер. «Успеешь, успеешь еще все рассказать», успокаивал он мать Варсонофию, когда та выражала опасение, что не успеет изложить батюшке все свои внутренние невзгоды.

И многие из нас ходили в Никоновский и знали, именно даже знали, а не предчувствовали, что скоро наступит развязка. Смерть монахини Авраамии, постриг и потеря Филаретика, батюшкины слова о том говорили.

Это случилось в ночь среды Великого канона, на пятой неделе Поста. Взяли батюшку и с ним мать Агафону, комнату опечатали — и никто из нас больше в этой жизни, кроме одной матери Евпраксии, не увидел своего отчу.

Великое горе очень крепко спаяло сестер, теперь у них больше чем когда-нибудь, была одна душа, весь смысл их жизни состоял теперь в том, чтобы сделать передачу. Как радовали их расписки батюшки на небольшой казенной бумажке с перечнем переданных продуктов! Они зацеловывали эти маленькие буковки, обливали их слезами. Радости их не было границ, когда вместе с бумажкой возвращался от батюшки маленький мешочек из-под крупы, соли или хлеба. В Светлое Христово Воскресение многие из сестер только и утешались тем, что после церковной службы встречали встающее солнце у стен больницы, где был батюшка. Многие даже имели чувство, что духовно похристосовались с ним.

Дни шли; в мае пришлось проститься еще с матерью Сергией. Скорбя и плача, бывали сестры у матери Афанасии и через щель смотрели, что делается в комнатке батюшки. Виден был край кресла, в котором он принимал, часть шкафа; даже и это утешало в скорби. А в июне, после освобождения батюшкиной комнаты, уехала в далекую Среднюю Азию и мать Афанасия. Все сестры провожали ее с вокзала. Одна отрада теперь была для оставшихся в Москве — чтоб быть всем вместе, теснее друг к другу. Четверых теперь не хватало из самых близких. Здесь-то и сказалось сердце маленьких. Так они прильнули в это время к скиту и старшим сестрам, что стали живой родной частью семьи, неотделимой, утешающей в общей печали. Особенно близки были в это время Даша с Машей и Дуся. И это участие маленьких поддерживало старших, особенно мать Евпраксию, на которую сейчас по ее старшинству ложилась как бы вся ответственность. Много в общей нужде помогал матери Евпраксии и Василий Дмитриевич, земляк батюшки, черненький, благоговейно настроенный мужичок, который последние годы привозил батюшку в храм на извозчике или машине.

На другой день Покрова (последние годы все события как-то группировались около этого дня) судьба батюшки решилась: он навсегда покинул столицу и в сопровождении двух военных был переведен в Саров. Невольно вспоминается тезоименитый ему священномученик Игнатий, который был увезен из родного города, где епископствовал всю жизнь, в Рим, чтоб там свидетельствовать свою веру в Распятого. Так и наш отче совершил долгий и трудный путь, чтобы на чужбине смотрением Божиим положить свою душу.

Кончился Петровский. Не было уже ни Владыки, ни батюшки, а без них потухла и внутренняя жизнь братства. Мать Евпраксия с оставшимися сестрами еще пела на клиросе, но и она в скором времени ушла, посвятив теперь свою жизнь только заботе о батюшке и поездкам к нему в далекий лагерь.