Беседа с Л.С. Чаковской. 1992

О: Семья железнодорожника …(0.02) очень среднего достатка. Кроме меня. У меня брат мой, младший меня на 3 года, который стал скульптором, довольно известным. Мы жили скромной семьей, вместе с нашей крестной- сестрой матери и очень рано лишились отца. Мне было 10 лет, 12 лет, а брату меньше, значит, на 3 года. Революция застала нас в тяжелом состоянии, безо всяких средств к жизни. Кормила и как бы содержала нас мама, которая шила и тетя, которая работала. Так мы жили скромной семьей. И рано я начала ходить в церковь. Еще, кончая школу, среднюю школу, я училась на Басманной, я стала ходить в храм.

В: А где вы учились?

О: На Бассманной я училась в коммерческом училище, в женском коммерческом училище, которое потом было переименовано в какую-то, кажется, 3-ю советскую школу. Школа была очень хорошей, с очень хорошими учителями. Нам дали очень основательные знания, не только по наукам экономическим, но и по языкам. У нас были настоящие преподаватели- французы и немцы. Но, это все кончилось и последние 3 года я кончала уже советскую школу. Начала ходить в церковь Петра и Павла. Да, в церковь Петра и Павла, где священник, отец Петр Поспелов был человеком очень светлой души, очень такой человеколюбивый. И мы очень рано включились в такую жизнь церковную. Я торговала книгами, я учила детей. И постепенно мы вот так, что можно, делали. Сами мы проходили уроки Закона Божия у самого отца- настоятеля Петра Поспелова. Наступают тяжелые годы. Я кончаю школу, поступаю в университет, в Первый Московский государственный университет, на биологическое отделение. Потому, что я хотела поступить на медицинское, но туда невозможно было попасть. Я брала то, что ближе к моей душе было. И в это время арестовывают отца Петра, по изъятию ценностей. Он вероятно возражал против формы этого изъятия. Мы остаемся беспризорными. И я, значит, учусь уже несколько лет, хожу в университет. Меня не удовлетворяют занятия страшно, большой наплыв учащихся. И я с отделения зоологии перехожу на отделение антропологии. А попутно мы очень подробно изучаем геологию, палеонтологию. И меня зовут стать полеонтологом. Ну я все же ухожу в антропологию. Мне понравилось, что там было мало студентов, доступны были профессора. Профессора были очень крупные, с мировыми именами: профессор Дунаков, антрополог мирового значения; профессор Куфтин и другие. И я совмещаю цикл зоологии и цикл антропологии. И ищу себе духовное руководство. А так, как отец Петр Поспелов однажды на праздник приглашал владыку Варфоломея, своего учителя по духовной московской академии, я ищу этого имени, потому что, на меня произвело впечатление служение владыки Варфаломея. И я узнаю, что вот  владыка Варфоломей поселился, ему дали в управление Высокопетровский монастырь в Москве. И в 24-м году, уже значит я на 3, наверное или на 4 курсе, я иду на свой день ангела, чтобы поисповедоваться и там встречаю того, который стал моим старцем, батюшку Агафона, тогда иеромонаха, в последствии архимандрита Агафона в схиме, схиархимандрит …(5.40). Я остаюсь у батюшки, встаю под его руководство и по его благословению не ухожу из университета, как хотела уйти, потому что, занятия были очень безалаберные. Я кончаю и даже защищаю диплом. У нас не было государственных экзаменов. Я защищаю диплом уже после того, как оканчиваю. Через, год нам дают, кажется, на дипломную работу, на сколько я помню. Таким образом я попадаю в Петровский монастырь. Уже, зщначит, я защищаю дипломную работу, уже начиная работать в туберкулезном институте, куда я поступаю в 26-м году по благословению моего страца. Я, тема то не важна, я ее защищаю. Лунак- мой аппонент, профессор и я работаю в этом институте, тогда за городом. Это Захарьино, Химкинского района. Сейчас это уже Москва. Ну тогда мне, молодой девочке это конечно представлялось палестинами. Там я работаю сначала в должности лаборанта. Другой должности не было. Пишу работу и начинаю работать по науке, потому что, мой профессор Владимир Германович Штевка, замечательный человек и ученный был человеком очень широко мыслящим. Он считал, что всякая душа, способная заниматься и смотреть в микроскоп, пусть работает. Я начала смотреть в микроскоп и начала писать статьи. Само собой это все выходило. Потом наш институт переводится в Москву. Я получаю степень кандидата биологических наук без защиты и очень быстро преступаю к написанию докторской диссертации, которую я пишу так, примерно, до 39-го года, когда я ее подаю на защиту. Ну тут война. Моя защита откладывается. Я защищаю докторскую уже после того, как немцы отошли от Москвы, в 43-м году, в начале 43-го года. И получаю степень доктора биологических наук. В это время я уже работаю как научный сотрудник в институте. Участвую в очень многих темах, руковожу многими ученными, которые пришли к моему профессору, но который не успевает с ними управиться и отдает их мне. И постепенно набираю опыт, пишу статьи, участвую в сборниках и в монографиях. Вадимир Германович чувствует себя неважно. Человек очень болезненный, талантливый. Наш институт в 45-м году переводят на платформу Яуза. Это тоже загородом, но так нужно, потому что, у нас туберкулезные больные. Они должны дышать воздухом. И в 45-м году наше отделение расширяется, получает хорошие помещения в выстроенном институте не для нас. Ну мы приспосабливаем для своих нужд. И мы начинаем жить с 45-го года на платформе Яуза, северной Ярославской железной дороги. А теперь это конечная Москва, Московский район. Но, с большим лесным массивом. Вот так, с 45-го года, после смерти профессора Штевка, я становлюсь заведующая лабораторией патоморфологии центрального туберкулезного института. Потом мы становимся академическим институтом, Академией медицинских наук. И 30 лет, до 75-го года я руковожу отделением. У меня собирается хороший штат сотрудников. К нам приходят врачи из различных отделений. Я руковожу многими диссертациями: докторскими и кандидатскими, выезжаю на очень многие защиты, как официальный оппонент, в различные города Союза. И мы живем, наращиваем наши знания. К этому времени я имею уже несколько книг: 2 книги по возрастному развитию ребенка сердца и эндокринных желез и 3 книги по туберкулезу, по патоморфологии туберкулеза, различные темы. У меня хорошие помощники, верные помощники. Мы очень любим работу. Потому, что батюшка, когда посылал меня работать, вменил мне мою работу послушание церковное, послушание духовное. И так к этому относимся. Многие духовные сестры мои работают со мной. В том числе, вот Марья Дмитриевна, моя младшая духовная сестра, которая работала очень много в отделении и ушла из института даже позднее, чем я. Я ушла из института в 75-м году, но осталась консультантом до 81-го года. После чего я каждый год читаю лекции, потому что, слежу за литературой и хочу видеть своих учеников, ученики хотят видеть меня. Осенью я читаю небольшой цикл лекций. И вот так живу. В годы голода патриархия была в Тихвене. Так, как храм Петра и Павла находился недалеко от вокзалов, к нам был очень большой приток голодающих. И батюшка, отец Петр Поспелов решил, что мы будем их кормить. Мы готовили дома еду. Я сама пешком, я жила на 1-й Мещанской, на Бассманную приносила ведра супа. Мы надевали белые халатики и принимали этих больных и здоровых голодающих. В числе прочих были женщины, которые обладали навыками медицинского такого обслуживания, тут же перевязывали им раны, тут же давали им такую маленькую медицинскую консультацию. Столы мы выставляли на верхнем этаже церкви. Вероятно это было большое такое гульбище. Длинные столы, где усаживалось очень много людей. Не смотря на то, что это было время уже очень отрицательного отношения к Церкви, об этом нашем кормлении, как говорил нам отец Петр Поспелов, писали даже в газетах. Ну так проходило летнее время, летняя пора, а с наступлением осени конечно мы уже прекратили нашу работу. Во всяком случае, это была такая светлая страничка в моем прошлом, где участие в чужом горе вот было все таки в лоне Церкви Христовой нами сделана по благословению настоятеля- отца Петра Поспелова.

М: …(14.49), она в разные церкви. Вот ходила в Петровский, но мало, ну очень мало. А когда день ангела был, ей надо было причащаться на другой день, она вышла института и думала: куда мне, куда мне сейчас идти. Потому, что Петра и Павла, его уже, батюшку уже арестовали. Нет, значит:» Куда стопы пойдут. Куда повернут, туда и пойду.». И они повернули в сторону Петровского монастыря. И она пришла когда к отцу Агафону, она в первый раз попала.

О: Я очень долго искала духовного руководства. Я ходила в очень многие церкви. Я ходила к батюшке Мичеву. Ну он был уже старенький, отец Алексей. Я только один раз получила благословение и видела его глазки. Проницательные глазки, святые глазки. Ну у меня не вышло пойти. Я ходила на Солянку. Там был отец Серафим, фамилию его я не помню. Можно ее восстановить, эту фамилию. Но, я ходила, приглядывалась. Он потом отошел от направления митрополита Сергия, а мы все таки потом, в Петровском держались все время направления митрополита Сергия. Искала я и в других местах руководства. А вот в этот день, под день своего ангела я пришла в Петровский. Действительно, выйдя из ворот на Моховой, моего института, моего университета, я повернула к Петровскому храму. Потому, что все то, что я находила, все мне не соответствовало. А тут было близко, я пешочком до Петровки и доковыляла до Петровского монастыря. Теперь давайте уже о Петровском. Я пришла в Петровский в феврале 1924 года. Служба совершалась в храме, который был в глубине двора. Это зимний храм, я не знаю, уже сейчас не помню во имя кого. В последствии, нас очень быстро из этого храма перевели. И я помню, что там было отделение медицинской библиотеки. И я сама, когда писала свою дипломную работу. Ходила туда за консультацией. Так интересно. И профессор из нашего цикла направления по туберкулезу давал консультацию какую книгу мне получить. Значит, служба совершалась в зимнем храме, тот, что в глубине двора, он имеет свое наименование. Это вам надо будет выяснить.

В: По-моему это храм преподобного Сергия тоже.

О: Может быть. Ну не знаю, не могу ничего сказать. Знаю, что маленький храмик, как идти в него, красненький- святителя Петра, почему назван Петровский. А первый храм, как выходишь из ворот- это Боголюбской Божий Матери. Значит, расскажу про зимний храм. Этот храм был отдан под начало епископу Варфоломею Ремову. Епископ Варфаломей- личность особенная, очень яркая. Он был профессор Московской духовной академии, думается мне, по Ветхому Завету. Яркая личность, восточный тип лица. Хотя он был сыном священника из церкви на Красной Пресне. И там и родился. Владыка Варфоломей был сыном духовным батюшки, схиигумена Германа, игумена Зосимовой пустыни, которая находится неподалеку от Троице- Сергиевой Лавры, станция Осаки, в глубине леса. И постоянно эта пустынь получала свои помощь, направление, помощь в постройках, да вероятно и в руководстве от Троице- Сергиевой Лавры. Ну это было уединенное такое собрание иноков, где было насаждаемость старчеством. Батюшка, отец схиигумен Герман был очень глубоким, вдумчивым человеком. Считал, что без старчества не может быть монашества. Был строгий, нелицеприятный. Сам обладал даром живописца. И мы вам покажем икону, которая находится у нас дома, его кисти. Он, вместе с тем считал, что монахи должны питаться хорошо, чтобы весело и хорошо работать, исполнять свои послушания. И поэтому, как мне уже рассказывал мой батюшка, батюшка Герман кормил своих братий сытно, хорошо и они работали. И все полевые работы: от начала, до конца выполнялась братией. В начале XX века, когда немножко значение Оптиной пустыни уже ушло, со смертью батюшки Амвросия, большое значение стала приобретать Зосимова пустынь. И если вы почитаете воспоминания крупных людей того времени, то все они ездили за духовным руководством в Зосимову пустынь . Крупные мыслители: Булгаков, …(21.37); большие, крупные люди других направлений, они получали у старцев направления их жизни . Я конечно этого не застала. Я родилась в 903-м году и знала о Зосимовой пустыни только потому, что владыка Варфоломей служил у Петра и Павла в день праздника престольного и я видела его мантию, и поразилась красотой монашества. Отец, батюшка, владыка Варфоломей был очень преданным сыном батюшки Германа. И когда батюшка Герман в начале 23-го года скончался, а в сентябре 23-го года закрыли Зосимову пустынь, он стал приглашать братию к себе в Петровский монастырь. Не могу вам сказать подробно все ли имели возможность туда приехать. Кое кто, вероятно уехал по своему месту жительства. Сколько было братии в Зосимовой пустыни, не могу сказать. Могу только сказать, что из Засимовой пустыни перешли в Петровский монастырь и постоянно там находились следующие. Первого, кого мне хочется назвать, это самый такой старый, уважаемый, сам он был духовником владыки Варфоломея- это игумен (по-моему он имел это звание) Митрофан, уже седой, крупный человек, с веселым, постоянно улыбающимся лицом. С даром поэтическим, потому что, он описывал позднее некоторые годы своей жизни в Засимовой пустыни. Писал он и про нашего батюшку Агафона. Следующим идет мой батюшка, отец Агафон, вначале наместник, а потом архимандрит Агафон, ближайшая правая рука по управлению монастырем, хотя монастырь и маленький владыки Варфоломея. О батюшке Агафоне может быть особый разговор, сегодня мы коснемся постольку, поскольку. Владыка очень скоро дал батюшке Агафону архимандритство. Был он управляющий монастырем. И, кроме того, благословил ему вести исповедь приходящих людей и братии. Следующим человеком следует назвать отца Никиту, иеромонах, а потом архимандрит, обладавший чудесным голосом, прекрасный кононах, ну и иеромонах конечно монастыря, который услаждал нас своим чудесным служением. И его собрат, друг, моложе его, иеромонах Зосима, в последствии архимандрит. Им всем это звание дал владыка Варфоломей. Который был молодой, с волнистыми волосами, тоненький, подвижный, который не мыслил себе не помогать в деле восстановления храма. И постоянно мы его видели на лестницах. Постоянно он мыл и чистил своды, приводил в порядок храм. Постоянно кипел душой. Вот я назвала четверых. Пятым я бы назвала батюшку Исидора, иеромонах, в последствии тоже архимандрит, духовный сын старца Алексия Зосимовского, знаменитого старца, к которому, после смерти батюшки Германа пришли и все остальные и который как-то ни сразу проявился в Петровском монастыре. Но, который потом играл очень большое значение в жизни собранного батюшкой Агафоном братства и был их духовником в течении 20 лет, вплоть до 64-го года. И еще ходил очень редко, очень заслуженное лицо Зосимовой пустыни, иеромонах, боюсь, что я не точно говорю его титул, ну это не имеет значения, иеромонах Иннокентий, слепой, который имел большую паству, главным образом монашествующих. Который приходил к нам в Петровский. Тогда батюшка Агафон уступал ему свое место и он усаживался, слепенький и принимал своих духовных чад. Но, видно здоровье его слабело и слабело. Он реже и реже бывал в Петровском. Но, все таки мне хочется назвать эту фигуру. Похоронен он в Москве, при храме Алексеевское, село Алексеевское, на кладбище. И очень долго,, не знаю сейчас, сохранилось или нет, на могилке его горела лампада. Значит, у него сохранялись верные люди, которые наблюдали за местом его захоронения. Вот это та братия, которая пришла и осела в Москве, в Петровском монастыре, под управлением владыки Варфоломея. Естественно, что когда он пришел в Петровский монастырь, там был остаток братии Петровского монастыря. И тут я могу назвать только 3 лиц. Вероятно тут есть кто-то еще. Первого, кого я помню- это иеромонах Гермаген. Крупный, среднего роста, с волнистыми волосами, темными, чуть-чуть седеющими. Он был регентом правого хора. Всегда молчаливый, очень такой замкнутый. Мне казалось, что владыка Варфоломей находил с ним контакт . Мне кажется, что он не противился таким приказаниям, направлениям владыки. Может быть я и ошибаюсь , поскольку я не была духовной дочерью владыки Варфоломея. Следующим нужно назвать, был иеромонах Иосафф. Когда никого не осталось, мы иногда у него говели, у отца Иосаффа. И третьей фигурой, очень примечательной был дьякон Петр. Простец, который кажется был еле- еле грамотный. Очень такой крупный и грубо даже обо всем судящий, но человек большой простоты, как мне кажется и большой веры. Он был иродьяконом основным, к которому потом уже подбиралось другое, уже молодое население нашего монастыря,, которые становились иродьяконами. …(30.01) имел у себя очень близким сотрудником в своих делах отца Германа. Высокого такого, не очень гружева человека, страшно преданного владыки, который постоянно появлялся около его кресла, обязательно нося какую-то книгу под мышкой. Вот он наверное и был одним из членов его духовной академии. И вероятно, отец Герман имел уже даже и какие-то духовные титулы ученные. Я об этом знать ничего не могу. Он был ревностный монах, страшно послушный владыки, менее участвующий в жизни остальных старцев. Но, без этой фигуры не мыслиться Петровский монастырь. Чтобы рассказать о всей картине богослужений: праздничных и будничных, нужно представить себе конечно, что в монастыре формировалось большое количество послушников. Не смотря на то, трудное время, послушников было достаточно. И интересно, что почти наибольшее число послушников тяготели и считались духовными детьми батюшки Агафона. Потому, что владыка вероятно, по своему даже смирению, многих посылал к батюшке. А батюшка умел дать направление. Первым, кого я помню- это иродьякон Никола, по рождению князь Ширинский- Шихматов. А Никита, он такое имя имел, высокий, худощавый молодой человек, который любил батюшку Агафона до самозабвения. Он ему писал бесконечные откровения, подчерком очень непонятным. И батюшка, бывало, ему скажет:» Никола, пиши покрупней. Ведь у меня же глаза не видят твой подчерк.». Следующим его собратом был иродьякон Иоанн, из семьи интеллигентов, музыкантов. Он потом, не скажу, что отпал, переехал в другой город и я о нем ничего не могу сказать. Они были пострижены в монашество вместе, а Никита Шеринский- Шехматов и вот этот Иоанн, они приняли монашество вместе в один день. Была еще замечательная пара. Они назывались: иголка с ниткой, Володя и Ваня, Ваня и Володя. Где Ваня, там был Володя. Где был Володя, там был Ваня. Володя черненький, потому что , был еще Володя беленький, был тоже преданным таким духовным сыном батюшки Агафона. В последствии переживши ссылку , бывши на войне, он вернулся в Москву и был священником в церкви Ильи- обыденного. Отец Владимир, это он и есть. Это черненький Володя. Это был черненький Володя, который имел паству, как вы знаете и скончался лет 5- 6 тому назад. Ваня не стал духовным, участником, так сказать, духовного сана. Он, по-моему, был жив до последнего времени. Я его видала на похоронах отца Владимира Смирного, черненького. Ну он конечно оставался очень верующим человеком. И на сколько мне не изменяет память, он по-моему уступил могилу своих родственников для захоронения Володи, вот отца Владимира. Теперь, был еще очень памятный, он был чтецом, интеллигентнишей юноша Андрюша, которые в самые последние годы, в 35-м году, на сколько мне помнится, принял монашество с именем Филарета, став иродьяконом. Буквально несколько месяцев служил и был взят в далекую ссылку. И мы совершенно потеряли его из виду. В ссылке был и отец Никола. В ссылке был и отец Владимир, как я говорила. В ссылке был еще и один духовный сын батюшки Агафона, иродьякон Серафим. Я его помню очень мало. По видимому он был взят очень рано в ссылку. Вернулся он из ссылки на костылях. И что замечательно, он был где-то вместе в ссылки с будущим патриархом Пимином. И поэтому патриарх Пимин давал ему большие льготы. Ну он был уже калекой, красивый молодой человек, с волнистыми волосами. Ужасно любил батюшку и очень ревновал его к другим духовным сыновьям и даже дочерям. Очень был преданный. Но, очень мало у нас служил. Он так вот и ушел. И еще яркая фигура- иродьякон Косьма. Он не был, по-моему, духовным сыном батюшки Агафона. Он жил в Москве с матерью своей. Очень ревностно принял направление Петровского монастыря. Его быстро постригли в монахи. Он стал иродьяконом и владыка нарек ему имя Косьма. Когда владыке говорили:» Владыка, что же вы дали ему такому красивому, розовому юноше со светлыми волосами вьющимися такое имя!». Он говорил:» Вы не знаете какое имя я ему дал. Я ему дал имя Косьмы Майумского. Ведь это такой песнотворец.». Вообще владыка Варфоломей был большой поклонник, литургист и большой поклонник песнотворцев. Поэтому имена он так и давал: Иоанна Домаскина- отцу Иоанну, Косьма- отцу Косьме. Одному владыке он дал Феофана. Герману он дал и песнотворца Германа, но и батюшки Германа. Вот таким образом. Сам он был горячий литургист и большой оригинал в своей службе. Например: он довольно редко служил в воскресенье. Он служил и совершал торжественные богослужения в большие праздники: в двунодесятные и в какие-то памятные дни Петровского монастыря. А другое время он сидел где-нибудь в сторонке, правда у него было кресло и очень любил читать читать Полемии. Читал он чудесно. У него был красивейший голос, с красивейшими выражениями. До сих пор звучат эти слова в ушах, как он читал полемии, например, на Богоявлении Господня, на Рождество Христово. Он уничижал себя, нмножко юродствовал владыка Варфоломей. Оен все как бы выставлял напоказ старца Митрофана, старца Агафона и других батюшек, а сам был в стороне. На столько, что батюшка Агафон имел хорошее место для исповеди. Отцу Митрофану он тоже отводил место для исповеди. А сам он принимал своих духовных детей на клиросе, какой подходил. Какой был свободен, он туда шел и там давал загривку. И я получала от него вразумление четками по спине, четками по спине. -:» Ах, так ты оправдываешь себя!». Что-то я сказала про отца Филарета, Андрюшу. -:» Ты оправдываешь себя!» и четками меня по спине вот так. Батюшкой, отцом Агафоном мы были научены относиться к владыке с большим почтением. В Зосимовой пустыни очень чтили высокий епископский сан. И если у меня были какие-нибудь домашние невзгоды: мама заболевала или что-то еще случалось, батюшка мне говорил:» Иди, возьми благословение у владыки и скажи ему какие у тебя горести.». Так он воспитывал. Но, больше мы ничего не знали, потому что, духовные владыки Варфоломея не общались с нами. А мы были на столько сгруппированы вокруг нашего старца, что нам ничего больше было не нужно. Нам и владыка то вроде был не нужен, ну это я так говорю, потому что, мы, понимаете, мы были сгруппированы вокруг своего старца и делали то, что он нам благословлял. Вспомнить имя отца, иродьякона Федора, духовного сына архимандрита Никиты, который был сыном консула, прошел тяжелую жизнь и родился за приделами родины. И, находясь на родине, очень много страдал и в конце концов нашел себе прибежище в Петровском монастыре. В последствии он получил иеромонашество. Служил вместе со своим отцом, архимандритом Никитой в Волоколамске, под Москвой. Там же был взят. И по нашим сведениям, в годы войны буквально замучен. Нутурально замучен в тюрьме. Отец Федор Богоявленский, замечательная личность, большой такой человек. У него была сестра Ольга, художница, которая оставила жизнеописание отца Федора. Теперь я должна, для того, чтобы быть полной, так по возможности все вспомнить, что кроме послушников, имеющих монашеский чин какой-то, были и просто послушники, иподьяконы владыки Варфоломея: Володя беленький, Петя и другие, которые создавали, зная стиль службы владыки Варфоломея, блистательные, духовно глубокие службы, праздничных этих служб Петровского монастыря. Бывало, летят светлые иподьяконы. Среди них летит, как птица, владыка Варфоломей со своими черными кудрями и со своим профилем восточным, такого какого-то грека, не поймешь кого. И все это на высоком таком уровне. Все это, при сохранении такого замечательного устава церковного, в частности, длительного и в тоже время необыкновенно расширяющего душу. Нужно вспомнить духовного сына батюшки, отца Митрофана Отца Василия Серебрянникова, по образованию доктора и даже кандидата наук, который до сих пор благополучно служит в церкви на Арбате, В «Воскресенье …» на Арбате. Отец Василий, отец Василий Серебрянников. Он сейчас на покое, но продолжает служить. Он моих лет. Естественно, что ему служить трудно часто. Но, тем не менее, это тот живой костяк, который вот остался. Так что, если бы, я не знаю, на сколько он контактен и как сумеет ли к нему подойти отец Глеб, он может рассказать все с другой стороны, потому что, он митрофановский. И потом, может быть, он знал больше о той же Академии, о которой я ничего не могу сказать. И потом, захочет ли он говорить, я не знаю. Ну вот, мне кажется, что мы остались двое таких лет: он и я. Ну мы от разных духовных отцов. И мы не очень контактировали в жизни. Как вышло, что мы не контактировали. Батюшка Митрофан, он вел свою особую линию, о которой я судить не могу, рассказывать много не могу, но у него было другое направление. Мы, например, у батюшки Агафона следили за собой, начиная с того момента, как мы встали утром и как легли на ночь спать. И писали каждый день в чем мы были неправы. Это называлось: писать помыслы, очищать свою душу, открывать свою душу так, чтобы было все явно. А отец Митрофан был другого направления. Он говорил:» Да ну, милые, ну что там писать, все одно и тож.е Чего там писать. Молись.». Так вот говорил. Поэтому я не берусь ничего сказать про отца Василия. Я его очень уважаю. Я с ним так не общаюсь. На сколько он может что-то рассказать, я не знаю. Может быть время изменило его характер и он чем-то поделится. Пожалуй я была бы неправа, если бы не сказала вам, что кроме мужского пола послушников формировалось в Петровском монастыре и женская, так сказать, часть послушниц. И, пожалуй самой яркой из них была та, которая отдала всю свою жизнь, все оставила и пошла на службу Церкви, это была, в последствии монахиня Евпраксия, регент левого хора, очень редкой души человек. Духовная дочь батюшки Агафона и наша старшая сестра, которая знала в жизни только одно- клирос, разучивание тех мелодий, которые были приняты в Петровском, а многое пришло из Зосимовой пустыни и многое писалось в то время одним композитором. Некоторые напевы, я их больше не слышала, они были только в Петровском. Например:»  сушу в бородительную землю» нигде не поют так, как пели там. И некоторые стихиры. Например, стихиры на память святителя Петра пелись так, что не можешь их забыть. И матушка Евпраксия собрала хор, женский хор.

 

1992